Заметки » Дневник участника конкурса «Полярный Робинзон-90»

Свершилось! Невероятно, но факт! Я прошел, прошел во второй тур... Впрочем, радоваться буду, когда (и если) пройду остальные испытания, когда стану Робинзоном. Интересно, чему будет отдаваться предпочтение при отборе? Но глупо, наверное, делать себя под это предпочтение... Стоит определить свою линию и придерживаться ее до конца.

В письме, где сообщалось о моем отборе, предлагалось взять с собой пенополиуретановый матрац и все, что считаю необходимым, самому выбрать одежду. Довольно-таки божеские условия... Что же я считаю необходимым? Матрац, название которого даже выговорить без запинки трудно,- это роскошь, его можно заменить чем угодно. Буду отталкиваться от первого условия конкурса: продержаться 30 суток с минимумом запасов... Эх, как далеко это от настоящей робинзонады! Идти на остров с твердой уверенностью, что через месяц ты вернешься, и идти на остров, не зная, когда вернешься,- это громадная разница, которая меняет буквально все с самого начала и в корне... Вспоминаю историю американского писателя-фантаста Роберта Хайнлайна. Повесть «Туннель в небе». Там тоже забрасывались ребята на необитаемую планету, где им необходимо было продержаться несколько недель. Перед забросом им предлагалось выбрать любое снаряжение. Так вот, интересен их выбор экипировки, оружия. Чтобы выжить на планете, важно чувствовать себя не королем природы, у которого в руках сила против любой опасности. Это быстро притупляет бдительность. Важно именно чувство страха, когда нервы человека на пределе, когда ожидаешь нападения в любой момент с любой стороны, важно быть не над природой, важно быть ее рядовым. В итоге герой берет с собой лишь два ножа. Пожалуй, из этой повести можно извлечь и что-то для себя.

Второе условие конкурса, не менее важное, на мой взгляд, - не просто ворваться в природу острова, отбыть там 30 суток и вернуться. Надо постараться слегка раздвинуть стройную экологическую цепь острова, вставить в нее новое звено под названием Homo sapiens и по истечении месяца вернуть все на место. В этом, пожалуй, главное отличие от истории Даниеля Дефо, где все сводилось к простому выживанию в экстремальных условиях.

Итак, главное - выжить, избежать лишений, поладить с природой и пережить как можно больше приключений. Вероятно, все это и будет в итоге критерием победителя. В поисках приключений нужно будет исколесить остров вдоль и поперек, а это возможно лишь с максимально облегченной одеждой и ношей. Выходит, одежду надо подбирать легкую, теплую, удобную и по возможности непромокаемую. Запасы... Прежде всего топор, нож, котелок, огонь. Пожалуй, еще компас. Из мелочей - шило, моток ниток, рыболовные снасти. Об охоте пытаюсь не думать, но, видимо, придется. Лук и стрелы? В детстве был профессионалом в стрельбе из лука, придется вспомнить былое, тряхнуть стариной...

Пошел в библиотеку. Выписывал названия съедобных растений. Думаю еще наметить хотя бы приблизительно предполагаемый ассортимент грибов. Стоит, наверное, почитать и о ягодах. Если условия конкурса позволят, обязательно возьму запас соли. В лекарственных растениях стоит сделать особый упор на ранозаживляющие. Фактически, чтобы все это изучить, мне надо дневать и ночевать в библиотеке. Тут уже никакого намека на робинзонаду. И все-таки заставил себя выписать и запомнить самое основное. Узнал, что в сушеном виде грибы теряют многие ядовитые вещества...

Боюсь за свои знания радиотехники. Неоднократные порывы собрать солидный радиоприемник так и не увенчались успехом, а толстая папка всевозможных электронных схем - от элементарных сирен до компьютеров - по сути, мертвый груз. Туристские мои навыки тоже, как говорят, не фонтан. Ни в какие турпоходы я не ходил, никаких туристических клубов не знаю, до всего доходил самоучкой. Вполне возможно, сляпаю что-нибудь не так. Впрочем, робинзонада - это не турпоход, это робинзонада. В ней каждый основывается на собственном опыте, он у меня есть, это главное.

...Думал о том матраце, который предлагается взять с собой. По-моему, здесь какой-то подвох. Не есть ли этот матрац основной или один из первых факторов отбора (какие, однако, эпитеты для несчастного матраца)? Несомненно, кто-то отсеется - либо тот, кто взял матрац, либо тот, кто не взял. Прямо-таки Гамлет - Робинзон: «Брать или не брать?..» По-моему, хороший кусок обычной клеенки, больше пригодился бы на острове.
Как всегда, ответ дала практика.

Ходил в сопки потренироваться. Брал только спички, топорик, нож. Ножом ни разу не воспользовался, спичек на два костра использовал три штуки. До лета здесь в общем-то еще далеко, природа только пробуждается. Все, что смог найти в пищу,- это масса прошлогодних ягод. Подобрал пустую, брошенную кем-то бутылку, основательно вымыл ее в ручье, наполнил, хотел выпить, но вовремя углядел в воде какие-то живые организмы. Подумал, как их удалить. Заметив, что они стремились вниз, к земле, зажал горлышко пальцем, перевернул бутылку вверх дном и подождал, пока вся нечисть соберется возле моего пальца. Убрал ее, вылил немного воды, и в бутылке осталась вполне сносная чистая вода. Для верности разбавил ее соком ягод. Жажду утолил мгновенно.

Вернувшись домой, понял, что коврик все-таки нужен: чувствую, схлопотал хорошее воспаление десны. По ночам концентрирую на этом месте жизненную энергию, как учит восточная медицина. Кажется, процесс воспаления приостановился.

Старые сапоги совсем рассохлись. Набил ими солидную мозоль. Хорошо бы достать вибрамы - походные ботинки. Говорят, отличная вещь, но где их купишь? Да и денег нет. Впрочем, не беда. Помнится, дед учил делать лапти. Если уж с лыком будет туго, вполне можно обойтись простой корой да ровными ветками для элементарных деревянных сандалий. Нужно будет просто закупить пару мотков капроновых ниток. У знакомого альпиниста одолжил, не выдержав, злополучный коврик. Немного отоварился - купил новый рюкзак и небольшой котелок.

Что-то ждет меня впереди... Листал астрономический календарь - потрясающе! 22 июля будет полное солнечное затмение. Увидеть такое, сидя на необитаемом острове в Белом море...

Интересно наблюдать реакцию людей, которые узнают о целях моей поездки в Петрозаводск. По-моему, это многое говорит о собеседнике как о человеке. Ребята моего возраста, как правило, встречают известие о робинзонаде потоком шуток и острот. Тут же составляют предполагаемый сценарий дневника: «День 20-й. Дожевал последние шнурки. День 21-й. Взялся за ботинки. День 22-й. С ботинками покончено...» - и так далее. Чем младше собеседники, тем больше в шутках слышна нотка зависти. Почтенные взрослые в открытую спрашивают: «Зачем тебе это надо? Жил себе и живи спокойно, думай о будущем...» Родители мои тоже не исключение. Как правило, в таких случаях спорить бесполезно. Интересно, что первый аргумент «против», который они выдвигают, - это: «Зачем тебе нужна тридцатидневная голодовка?» Будто весь смысл существования состоит в том, чтобы набить желудок. Иногда даже доходило до смешного: «А где ты там будешь спать? А вдруг заблудишься?» Поначалу я спорил, доказывал, что вся прелесть робинзонады именно в этих трудностях и лишениях, что жизнь в комфорте глупа и бесполезна, но потом понял, что человек, всю жизнь проживший в тепле города, человек, который никогда не проваливался под лед в ледяную воду, не был покусан муравьями и опален горячим солнцем, никогда меня не поймет и не откажется от пышного торта, чтобы съесть полусырую-полусгоревшую картофелину из костра... Таких людей не убедить даже в том, что лесная среда для человека более естественна, нежели городская, потому что люди вышли из леса и должны вернуться туда (не в такой, конечно, экстремальной форме, как робинзонада). Плохо, что этих людей большинство, и не дай Бог единицам «безумцев приключений» приобщиться к этому большинству.

День первый. 8 июля. Воскресенье.
Итак, я на острове, отрезанный от всего мира. После продолжительных скитаний на моем корабле по бушующему морю Белому я потерпел крушение у скалистых берегов этого острова и оказался на нем вместе со своим другом... Или - мой утлый плотик после крушения в открытом море большого судна наконец-то нашел свое пристанище здесь, на этом необитаемом острове, населенном неведомыми птицами и зверями... А если серьезно, то сегодня утром меня и моего собрата по робинзонаде Артура Лузгина высадили на западном, каменистом берегу вытянутого, как стрелка компаса с юга на север, острова Абакумиха. Старый баркас остановился от берега метрах в ста. Мы перебрались в синюю моторку «Кемь-Каяни», возбужденные приближением долгожданного события, держа в руках завернутые в плащ-палатку НЗ и наш минимум запасов. И вскоре уткнулись в серые валуны Абакумихи.

Немного поразмыслив, решили идти на южную часть острова, более лесистую и крутую, к которой примыкал еще один крохотный островок, состоящий в основном из громадных валунов. Между Абакумихой и островком тянулась песчаная коса, образуя две небольших бухты и вполне сносный пляж. Но нас привлекло не только это. Еще на подходе к Абакумихе один щетинистый мужичок, вероятно, из команды баркаса, пространно намекнул, что этот островок будет нам очень интересен. Все попытки вытянуть из него еще что-нибудь не увенчались успехом. Предстояло выяснить ценность островка самим.

Мы обосновались у небольшого давнишнего очага в южной части Абакумихи. И тут же решили обследовать побережье.

Остров Абакумиха оказался невелик, мы обошли его часа за три. Северный берег представлял собой монолитную пологую стену серого камня. «Ни ложбиночки пологой, ни тропиночки убогой». Этот берег можно было бы окрестить Берегом смерти, если бы не пернатые. На каждом шагу мы вспугивали стаи уток и чаек. Правда, взлетали они на изрядном расстоянии от нас - не метнуть ни камня, ни топора. В одном месте я даже загнал в воду тюленя. Заметил его, лишь когда подошел почти вплотную: серый, округлый, он мало чем отличался от окружающих камней.

Каменистые откосы, отвесные стены, скальные уступы окаймляли почти все побережье острова. Растительность была лишь в центральной части и подходила почти вплотную к морю только на южной стороне.

По дороге, вспоминая наставления инструкторов, мы собирали, так сказать, следы антропогенного воздействия. В результате возле очага оказались старая лыжа с порванным креплением, детский пластмассовый пароходик, розовая ножка куколки, кожаный порванный сапог, масса поплавков от сетей и так далее. В чем, в чем, а в следах человека на Абакумихе недостатка нет! К тому же во время обхода мы установили, что весь берег буквально усыпан бревнами и досками, вероятно, оторванными где-то от пирсов и принесенными сюда морем.

Окинув взглядом завалы бревен, мы решили ставить сруб. Дело не легкое, особенно в первый раз. Перетаскав около двадцати бревен, взялись за топор. Я моментально набил себе мозоли от резиновой ручки топора. У Артура были перчатки. Проработав около пяти часов, мы поставили только треть сруба, но устали изрядно, тем более что последнюю ночь почти не спали. Решили немного отвлечься и занялись проблемой: чем бы пообедать? Артур, раздевшись, вошел в воду залива в надежде отыскать желто-бурые длинные листья ламинарии, которые можно употреблять в пищу сырыми. Я же, заострив тонкую палку, гордо окрестил ее гарпуном и отправился за рыбой. Но увы! Рыба замечала меня раньше, чем я успевал воткнуть в нее свой гарпун. Артур, набрав листьев ламинарии, развесил их на ветвях и спустился к воде отмыть от грязи стеклянную банку, найденную на северном берегу Абакумихи. Закинув свой гарпун подальше, я вернулся к очагу и принялся за огонь. Через несколько минут услышал голос Артура. Оказалось, он наткнулся на заросли мидий-ракушек. Питательнейшая вещь. Через несколько минут мидии варились в котелке с морской водой, и еще через несколько минут мы их с аппетитом поглощали.

Во время осмотра острова я сорвал несколько желтых веточек зверобоя. Нарвав еще брусничных листьев, разложил травы на плащ-палатке, а Артур, взяв котелок, отправился на поиски пресной воды вдоль западного побережья. Там, где начинался северный монолит, мы в расселинах видели множество луж с водой, вполне пригодной для питья. Вскоре Артур вернулся. Пахучий зеленоватый отвар был приготовлен в течение двадцати минут.

День был на исходе. Настала пора позаботиться и о крыше. Быстро соорудив навес из досок и клеенки, мы покрыли его плащ-палаткой, перенесли под навес все вещи, которые могли намокнуть, и улеглись спать. Тотчас нас окружил писклявый рой комаров... Так закончился наш первый день на острове Абакумиха.

День второй. 9 июля. Понедельник.
Проснувшись в полдень, сварили оставшиеся от вчерашней пирушки мидии. Несколько штук отложили в сторону. Еще вчера появилась мысль попробовать половить на них рыбу. Снасти у нас были, удилище я быстро вырубил из сухой сосенки, и Артур отправился на промысел. А я взял котелок и пошел за водой на примыкающий к Абакумихе островок. Во время вчерашнего беглого обследования мы видели там лужицы пресной воды; островок был гораздо ближе, чем то место, где Артур брал воду. Обойдя пару луж, я заметил несколько маленьких и вполне чистых водоемчиков, что цепочкой тянулись к морю. Кое-где на голом камне можно было различить узкую темную бороздку стекающей воды. Так вот в чем ценность этого островка! Здесь били самые настоящие пресные ручьи. Теперь мы были фактически освобождены от ежедневного хождения по камням Абакумихи за километр от дома. Вернувшись, я бросил в котелок несколько кристалликов марганцовки, отпил немного и принялся за работу.

Артур вернулся ни с чем, сказав, что в прозрачной воде его удилище легко заметить. Снова принялись за строительство дома. Перчатки на сей раз поделили. Было очень жарко. Каждые полчаса я спускался к морю, чтобы намочить верхнюю одежду. В первый день я неосмотрительно снял с себя почти все, и теперь плечи мои изрядно горели.

Когда уже близился прохладный комариный вечер, с Артуром случилось ЧП. Работая топором, он после какого-то неловкого удара вонзил лезвие в ладонь левой руки. Мягкая плоть была рассечена почти на сантиметр в глубину. Крови было немного. Артур держался на редкость спокойно. Я быстро вскрыл пакет с медикаментами, извлек бинт, ампулы с йодом. Обработав рану, наложил тугую повязку. Рана была не из легких, поэтому, немного поспорив, решили сделать вызов.

В снаряжении, которое нам выдавалось при высадке, были две ракеты, подобные новогодним хлопушкам, но гораздо больших размеров. С замирающим от волнения сердцем я вышел на берег моря, поднял ракету, рассчитав на глазок угол наклона против сильного ветра. Красный огонек с шипением взвился вверх, оставляя сизый, быстро уносимый ветром след. По нашим расчетам, прийти к нам должны были не раньше, чем через полчаса. Чтобы не терять время даром, я продолжил работу.

...Эти строки я пишу поздно вечером, плача от дыма и отмахиваясь от комаров. Артур с перебинтованной ладонью сидит рядом. Никто к нам так и не приехал, не прилетел и не приплыл. Вероятно, наш сигнал просто не заметили. Что ж, может, это и к лучшему. У нас еще есть одна ракета, но стоит ли ее использовать? Если бы приехал врач, Артур вряд ли бы остался на острове. Впервые я задумался, каково мне будет одному на Абакумихе. Остров, совсем недавно представлявшийся мне невероятно живописным, показался унылым и безрадостным. От одной мысли, что много дней мне придется одному смотреть на эти острова, покрытые мрачным сосновым лесом, на это однообразное море, на это солнце, гвоздем торчащее посреди противного голубого неба, стало не по себе. Артур должен остаться. Лишь бы не было заражения, тогда уже вызывать врачей просто необходимо. Поблизости есть много сфагнума, ранозаживляющего, обеззараживающего мха. Можно использовать его. На юго-западном берегу Абакумихи я видел маленькие листья папоротника - тоже вполне пригодны для этого. Нужно сделать все, чтобы рана затянулась.

День третий. 10 июля. Вторник.
Проснулся я, как ни странно, невероятно уставшим. Во всем теле была большая, ленивая истома, тягучая, как резина. Малейшее движение отзывалось ватной болью в мышцах. Результат двух дней непрерывной работы. От энтузиазма не осталось и следа. Мне стоило немалых усилий, чтобы пересилить лень и отправиться за водой на островок. По дороге заметил, что птицы, которые в первый день, едва завидев нас, шарахались врассыпную, сейчас лишь настороженно вскидывали головы и провожали внимательными взглядами - мол, этим-то здесь чего нужно? К нам явно привыкали...

На островке, к моему удивлению, все ручьи почти пересохли, вода во впадинах стала мутно-зеленоватой. Ценность островка таяла на глазах. Пришлось вернуться и идти к каменным уступам. Там я нашел отличную воду. Глубокая впадина была наполнена почти доверху. Я огляделся: таких луж поблизости было немало, но все они то ли заросли тиной, то ли сильно позеленели. Как бы такая участь не постигла и наш новый источник. Вероятно, лужу надо чем-то прикрыть от солнца, дабы не высохла, и хорошенько промарганцевать, чтоб ничего не завелось.

О еде мы почему-то не вспоминали до самого вечера, вероятно, легенда об огромной питательности мидий имела под собой основание. Работали в тот день без передыха. Натасканные бревна для строительства хаты (так мы называли свой дом) кончились еще утром. Пришлось снова взять на себя роль ломовых тягачей. Нужной длины бревна быстро иссякли. Нам все чаще и дальше приходилось удаляться от бивака и брать бревна гораздо длиннее, чем было необходимо. Класть такие бревна было глупо. Рубить их - едва ли умнее. Поэтому мы решили их пережигать. Очаг наш работал весь день бесперебойно, окуривая сизым дымом все вокруг, в особенности нашу хату.

Пережженные бревна мы заливали водой, обрубали черные угли и клали на стену. Особенно тяжело мне давалась рубка пазов. Сухожилия кисти просто не в состоянии были сжиматься от противной ломоты. Ближе к вечеру со стенами было покончено. Я сходил за пресной водой, Артур приготовил мидий и брусничный отвар. Ужин задобрил наши рычащие желудки, и с новыми силами мы продолжили строительство. Пробежав по округе, собрали немного более или менее уцелевших прямых досок. Через час в срубе стояли солидные крепкие нары и столик. Нашлась доска и для полки над нарами, на которую мы свалили всю нашу мелочь. Уже поздно вечером мы начали класть крышу, но, измотанные, уставшие, решили отложить это дело на завтра.

В течение дня появлялись небольшие наметки планов на будущее. Неплохо было бы составить хотя бы приблизительную карту Абакумихи и собрать гербарий местных растений. Можно сколотить простенький плотик и сплавать на Кондостров, где был наш последний перевалочный пункт до высадки и где сейчас живут наши ангелы-хранители, организаторы и инструкторы робинзонады. Правда, до этой базы километров семь, но до ближайшего берега Кондострова всего лишь метров двести-триста...

День четвертый. 11 июля. Среда.
Проснулся внезапно рано утром и с полатей увидел солнце прямо в проеме двери. Подобно египтянам, мы поставили дом входом к восходу солнца. Ярко-малиновый диск быстро выплывал из-за светло-синего моря.

Я чувствовал себя совершенно разбитым. Правая кисть почти не работала - сказывался трехдневный, почти непрерывный мах топориком. Вставать не хотелось.

Проснулся снова уже за полдень. Первым делом сильно разозлился на свою леность и усталость и, стряхнув Артура с плащ-накидки, пошел за мхом. Он цвел поблизости. Мох нужен был, чтобы забить зияющие щели в стенах. В три приема я принес достаточно мха и разложил его с солнечной стороны хаты - сушиться.

Во второй половине дня, когда ветер явно грозил натянуть дождь, мы развернули настоящие дебаты: чем крыть крышу - еловым лапником или сосновым? Сосен здесь было много, елей же раз-два и обчелся, и те какие-то потрепанные, полузасохшие, покрытые мхом и лишайником. Я был категорически против вырубки елей. Артур, напротив, вспоминая добротность еловых лап, предлагал повалить пару хороших деревьев и обчистить их. Спор длился минут пятнадцать, в результате, мысленно плюнув друг другу под ноги, мы разошлись, оставшись каждый при своем, а хата без крыши. Первым не выдержал жалкого вида нашего бивака Артур. Махнул на свои еловые принципы, взял топор, и мы отправились рубить сосновые лапы. Несколько заходов, с сосенки по ветке - и через пару часов крыша была вполне сносной.

Во время последнего захода я незаметно для себя увлекся и поднялся по камням чуть ли не на самую высокую точку острова. Любопытства ради залез еще выше - на засохшее ветвистое дерево и огляделся. С севера на восток вдоль горизонта тянулась еле заметная, чуть более синяя, чем море, линия земли. Вся южная сторона была испещрена островами. Приглядевшись к ним пристально, я узнал два знакомых острова. Когда шли на высадку, наш баркас дважды бросал якорь у этих островов и высаживал на них Робинзонов, наших конкурентов. До ближайшего острова, названного Горбатым, было километра два. На нем высадился Даниил, угрюмый богатырь из Люберец, взявший прозвище «Дикий». Немного южнее выглядывал из-за Кондострова пологий островок, названия которого я не запомнил. Там высадился парень, тоже из Люберец, по прозвищу «Михайло». Позже я узнал, что на этот остров через несколько дней забросили парня из Чимкента по прозвищу «Али». Так что там их теперь двое.

Кондостров занимал в этой панораме добрую четверть горизонта. Прикинув расстояние, я снова подумал о плотике...

В этот день я совершил первую исследовательскую вылазку в глубь Абакумихи. Некоторое время шел почти в сплошных дебрях сосен, мха и травы. Брусника еще только цвела. Вскоре сосновые буераки кончились, пошло редколесье с частыми каменными проплешинами. Издали заметил геодезический знак - трех-четырехметровую пирамиду из посеревших от времени и одиночества бревен и досок. На одном из боковых бревен было приколочено что-то вроде лестницы. Взобравшись на самую верхушку пирамиды, я снова огляделся. Это уж точно была наивысшая точка Абакумихи. Спускаясь, натолкнулся на табличку, приколоченную к центральному шесту. На ней было грубо вырезано: АБАКУМИХА ПАВ. А. С.

Вернулся к биваку берегом. Артур между тем набрал мидий, и вскоре мы их щелкали, словно орехи. Надо сказать, что последнее время у меня к ним выработалось стойкое отвращение. Как я ни старался тщательно их очищать, песок все время хрустел на зубах, да и после каждой трапезы на зубах образовывался отвратительный желтый налет, который без щетки просто не удалить. Единственное, что меня заставляло есть мидий, - это чувство прогрессирующей слабости во всем теле. Полуголодный режим давал о себе знать. Мы уже начали замечать, что стоит только резко встать, как в глазах темнеет и на фоне этой темноты разворачиваются фантастические цветные картины. Труднее стали даваться крутые подъемы и спуски.

За едой я рассказал Артуру о своих открытиях в глубине Абакумихи, заметил, как при упоминании об утке в его глазах блеснули голодные огоньки. После короткого спора решили завтра ставить силки у гнезда. Обсудив прошедший день, сели за дневники - в своем доме, под своей крышей. Хорошо! Появилась даже мысль сделать игральные карты из бересты, но это на будущее, когда навестим соседей. Выглянув в очередной раз из хаты, чтобы проверить, идет ли дождь (притащила-таки его туча), я заметил на мутном горизонте судно. Скорее даже угадал его по шлейфу дыма. До него было километров пять. Я крикнул Артуру: «Корабль на горизонте!» - и он тотчас выскочил из дома. При этом обронил:
- Черт побери, никогда не думал, что слово «корабль» может меня так взволновать...

Проследив за судном взглядами до самого северного монолита Абакумихи, за которым оно скрылось, мы вернулись в хату и сошлись на том, что судно очень напоминает наш баркас.

Каково же было наше удивление, когда через полчаса мы услышали человеческие голоса! Выскочив из хибары, увидели старых знакомых: Громова - представителя клуба «Полярный Одиссей», нашего врача Олега Щукина и сухопарого психолога Айзека.

Оказывается, они объезжали всех Робинзонов, выясняли психологическую обстановку, физическое состояние. Взвесившись на портативных весах, я узнал, что за несколько дней робинзонады потерял... десять килограммов! Громов между делом подкинул ценнейшую информацию: на Абакумихе в изобилии растет родиола розовая - золотой корень, очень ценное растение, обладающее антисептическими, ранозаживляющими, общеукрепляющими свойствами.

Но все это было мелочью по сравнению с тем, что сообщили нам напоследок. Оказывается, на Абакумихе где-то спрятан клад. Самый обыкновенный клад, о котором, кроме того, что весь клад - наш, нам ничего больше не сказали. Перед уходом мы условились днем, во время полного прилива и отлива, вывешивать на западной стороне Абакумихи спасательный жилет, входивший в наше стандартное оснащение. Ярко-оранжевый, его трудно не заметить на фоне темного острова. Один вывешенный Жилет означал, что у нас все в порядке, два - означали вызов. Громов и его спутники сказали, что зайдут к нам через два дня.

Когда Артур вернулся (врач брал его на баркас, чтобы перебинтовать ладонь), мы тут же начали прикидывать, где искать клад. Всплыли в памяти слова щетинистого мужика на баркасе о ценности примыкающего к Абакумихе островка. Уж не клад ли он имел в виду?

Артур сказал, что по большому секрету паренек Василий на баркасе сообщил ему, будто все клады на островах прятали недалеко от места высадки Робинзонов. Это была вторая точка поиска. Прятать клады они могли и у каких-то приметных мест на острове, а что на Абакумихе более приметного, чем геодезическая пирамида? Стоило пошарить и там. Итого - три точки поиска. Что принесет нам завтрашний день?

День пятый. 12 июля. Четверг.
Где-то схватил воспаление десны. Ночью ломило со страшной силой. Странный будильник во мне выработался - опять проснулся на восходе солнца. Но диска не видно: облачность. Ярко-алая заря растеклась по всему горизонту, заполнив и наш дверной проем.

Поднявшись с нар, я стоял, держась рукой за стенку, минуты две-три, ждал, когда пройдет головокружение. В голове прыгала одна-единственная мысль: «Нужна настоящая пища. Нужно мясо...» Голодная слабость достигала, похоже, своего звездного часа. Никогда не думал, что придется такое испытать на острове. Вспоминалась моя козырная фраза в спорах с родителями относительно питания на острове: «Да там весь остров будет завален едой!»

Если бы я знал, как тогда ошибался...
Собрал буквально в двух шагах от хаты золотого корня, тщательно очистил его от земли и сора. Развел костер одной спичкой (профессионализма в этом деле я достиг на второй же день), поставил на огонь котелок, успевший почернеть за эти дни до безобразия, и бросил туда корень. Скоро вкуснейший аромат просто перехватывал дыхание. Каково же было мое разочарование, когда я глотнул остывшего отвара. Горьковатая противная жижа... Никогда в жизни я так не жалел, как сейчас, о том, что у меня не было сахара! Бросить в котелок щепотку, заглушить эту горечь, и вышел бы напиток богов. Но... Втягивая вместе с отваром вкусный аромат, я отпил из черного котелка половину, растолкал сонного Артура, сказал ему про этот напиток чертей и отправился обшаривать примыкающий островок.

Было весьма прохладно. Бегло обшарив островок и не найдя ничего, я сорвал злость на веронике, или водянице. Весь травяной покров острова состоял в основном из нее. Зеленых ягод была масса. Набил ими желудок, но разве это пища? Вернулся в лагерь. Артур уже подкрепился отваром корня, и мы, взяв топорики и несколько обрывков лески для силков, пошли на утку.

Добрались до развалин старого геодезического знака, потом углубились в знакомое мне редколесье и шарили там в траве и мху по колено больше часа, пока не нашли разбросанный утиный пух от какого-то гнезда. Вроде бы это было вчерашнее гнездо, но куда девались три огромных утиных яйца? Еще около получаса мы топтали мхи ослабевшими ногами, заходя все дальше в незнакомые места, пока наконец совсем не в том месте, где ожидалось, я не спугнул утку с гнезда. Кладка состояла из пяти яиц. Проводив обед взглядом, опутал гнездо как мог петлями и пошел назад разыскивать отставшего Артура. Встретившись, рассказал ему о гнезде, а он в свою очередь попросил меня найти предыдущее гнездо, чтобы как с поганой овцы хоть шерсти клок, так с разоренного гнезда хоть пуха жмень. Мы повернули к разбитому гнезду. Но то ли с голодухи притупились наши способности, то ли сказывалась невероятная усталость, во всяком случае, того гнезда мы так и не нашли. Отчаявшись, я решил вернуться к гнезду, где поставил силки. Но... Это было какое-то проклятье! Измотанные до предела, ничего не нашедшие, мы поползли вверх по громадным валунам к геодезическому знаку. Тут была первая точка поиска клада. Артур опять отстал, я же добрался до геодезической пирамиды, почему-то уверенный, что клад спрятан где-то поблизости. Обшарил буквально каждую щель в валунах, свернул чуть ли не каждый подозрительный камень и разбросал все завалы веток и бревен. Клада - последней нашей надежды - не было.

День шестой. 13 июля. Пятница.
На рассвете задул холодный восточный ветер. Едва озарившееся голубизной небо вновь помрачнело, и потом весь день - в самые неподходящие моменты - поливало нас дождем.

На завтрак был все тот же отвар золотого корня, но на сей раз сдобренный ягодами вероники. Артур, сидя на нарах, терзал найденный вчера прошлогодний сухой подберезовик. Отщипывая кусочки, он сортировал их, отбрасывая прогнившие и червивые. Потом заварил отобранные щепотки бурого гриба остатками пресной воды. Спустя десять минут грибной супец просто вышибал слюну своим головокружительным ароматом. Нанизывая сладкие кусочки гриба на острые лучины, мы быстро покидали их в рот, ощутив чувствительный прилив сил.

Надо было использовать этот всплеск энергии наиболее эффективно.

Взяв топорик, я отправился в глубь Абакумихи, решив разыскать опутанное гнездо. Прошлялся почти до полудня, не найдя ни одного гнезда, не спугнув ни одной утки. Через редколесье выбрался на западный каменный берег, решив попромышлять там. Набрал полный карман куртки полузеленой вероники. Все чаще встречались румяные, но еще твердые и кислые ягоды морошки, которые я старательно обходил. Запоминал эти места и в красках представлял уже недалекое сладкое ягодное будущее. Попутно обшаривал расщелины в камнях, кустарники, раскидывал случайные горки позеленевших камней, бревен, надеясь наткнуться на клад. Силы, полученные от завтрака, тлели, подобно тусклым углям облитого дождем костра.

Ближе к юго-западным скалам я нашел заросли дикого лука. С жадностью набросился на него, как на какое-нибудь чудо тропиков. Слезы градом текли из моих припухших глаз от его зверской полевой крепости, но я даже не обращал внимания на это. Наконец разум взял верх, я нарвал охапку лука и поплелся с ценной добычей через скалы домой.

(Странная особенность у растительности этого острова. Здесь что-то либо растет в огромных количествах, либо вообще не растет. Среднего не дано...)

День клонился к вечеру. Не доходя до нашего жилища, я нашел большое березовое бревно. Быстро работая топориком, отсек несколько прямоугольных листов бересты. Артура дома не было. Разведя угасающий костер, уселся рядом и стал раздумывать, что бы сотворить из бересты?

Вскоре заявился Артур. Он, оказывается, был на примыкающем островке и принес почти полную банку молодой вероники. Плюс мой карман - и банка наполнилась с верхом. Пребывая в отличном расположении духа, мы сварили половину банки. Золотой корень решили на ночь глядя не трогать. Горячий компот приятно согрел нас изнутри. Мы взялись за дневники.

День седьмой. 14 июля. Суббота.
Всю ночь лил дождь. Лил, словно дышал: выдохнет, выльет, остановится, вдохнет, наберет новые силы и снова выдыхает, льет изо всей мочи. Спали тревожно, дул сильный ветер, море билось о прибрежный гранит, несколько веток сосны сдуло с нашей крыши. В некоторых местах обнаружились потеки. Мы спали наполовину промокшие, прижавшись друг к другу. Мох, который я постелил для мягкости между досками нар и плащ-платкой, настолько умялся за эти дни под нашими костлявыми телами, что теперь мало чем отличался от самих досок. Отлежанные бока ныли, им вторили пустые животы. Надо было вставать... Поймав момент между выдохами дождя, мы вскочили, выбежали из хибары. Холодно, голодно, мокро... Ветер самозабвенно шумел в соснах, сдувая с нас остатки сонного тепла.

Поразмяв тела, мы почувствовали голод. Решили сварить компот из остатков вероники, заесть полевым луком и снова завалиться спать в ожидании лучших времен. Однако, чтобы сварить компот, нужен костер, чтобы развести костер, нужны сухие дрова. Мы пробежали по окрестностям. Но все вокруг настолько намокло, что сухую древесину можно было найти лишь в середине особо крупных поленьев.

Кое-как я расколол на лучины одно толстое полено. Собрав все до щепочки, мы с трудом развели костер внутри хаты, у входа, другого более сухого и менее опасного места было просто не найти. Новый выдох дождя загнал нас вовнутрь, но тут на нас набросился дым. Он ел глаза, вызывал колючие спазмы в горле. С трудом я примостил котелок на угли костра. Через полчаса пыток вода вскипела. Компот удался, как всегда, на славу. Мы вновь улеглись на нары, жуя стебли и луковицы полевого лука. Но спать уже не хотелось. Создав свой теплый микроклимат под плащ-палаткой, мы разговорились. Слали проклятия в адрес дурной погоды, мечтали о будущей нашей жизни, вспоминали о старой. Странно, что только на седьмой день мы заговорили друг с другом откровенно. Все предыдущие довольствовались лишь короткими фразами. Напарник мой оказался образованным, молчаливым, предельно собранным человеком...

От редакции: На этих строках дневник Алексея Шеметова обрывается. Два последних дня робинзонады (Алексей, правда, не мог знать, что они последние) остались почему-то незаписанными. Но, согласитесь, трудно представить более сильную концовку для «Дневника Робинзона». В психологическом тесте, который ребята выполняли после экспедиции, было специальное задание: «В каждом приключении есть момент проникновения в смысл, момент озарения. Опишите, как это было у вас (не повторяя дневника, по памяти)». Алексей Шеметов написал вот что: «Такой момент у меня действительно был. С самого Начала, как только узнал об этом конкурсе, я настраивал себя на одиночную робинзонаду. Я не представлял себе, что будет кто-то еще, кроме моего отражения в море и моей тени. Я был даже немало разочарован, узнав, что высаживаюсь не один. Но вот когда Артур, устало и, как следствие, небрежно работая топором, рассек ладонь, и потому всерьез стал вопрос о снятии его с острова, я по-другому увидел одиночество, которое стало для меня угрозой. Это был перелом в моей оценке людей, общения с людьми...»

Нужно сказать, что это переживание не было уникальным. Парадоксальным образом пребывание на необитаемых островах порождало настоящую дружбу. И не только между напарниками по приключению. Ребята подчеркивают, что друзьями стали все Робинзоны. «Они мне сейчас как братья», - написал в тесте-анкете отнюдь не самый сентиментальный из конкурсантов.

Мы не стали настаивать на том, чтобы принятый к публикации дневник был дописан: Алексей вернулся в привычную жизнь и мог забыть, растерять, переосмыслить те чувства, которые владели им в последние дни робинзонады. Но можно составить вполне объективное представление об этих днях по записи в дневнике напарника Алексея - Артура Лузгина («Хо»): «Просыпаемся от шума голосов. Люди пришли: «Выходите, ребята.» В лицо направлен объектив видеокамеры. Оказывается, все, жизнь на необитаемом острове уже закончена.

А ведь было еще столько планов по обустройству нашего острова! Переложить камин, повесить цепь для котла над очагом, сделать позади дома навес для сушки трав, устроить баню, поставить на берегу крест с зарубками, сделать плот, сплавать на соседний остров и наловить с него рыбы - да мало ли еще чего придумали бы. Ну что ж, не судьба. Свою главную задачу - выжить в природных условиях необитаемого острова - мы выполнили. И, по-моему, неплохо устроились.

И вот мы собираем свое небогатое имущество, последний раз оглядываемся: дом, очаг, лавочка у стены... Вид на море. Мы оставляем остров, Он снова в одиночестве. Прощай, Абакумиха! А может, еще и свидимся».


Проигравших не было

Оказалось, что это не забава.
Необитаемые острова, на которые высадили будущих Робинзонов, были похожи один на другой: маленькие, скалистые, покрытые чахлым лесом. Кроме рыболовных снастей, топора и спасательного жилета, каждый получил только банку консервов. Им не сказали точно, как долго продлится робинзонада (поначалу предполагалось - месяц), чтобы они не «тянули до срока», а обживали остров. И еще у них было много соблазнов: соблазн вскрыть НЗ, в котором были такие лакомства, как сгущенное молоко, тушенка и сухари; соблазн зажечь дымовую шашку или пустить ракету, чтобы вызвать немедленную помощь...

Ребята как-то очень скоро переделали все, что зависело лично от них: решили проблему питьевой воды, построили жилье, перепробовали все доступные здесь способы добывания пищи. И потянулись для них однообразные дни, в которых все повторялось, не оставляя шансов для проявления инициативы. Все-таки острова лежали в акватории Ледовитого океана. Ловить рыбу было практически невозможно из-за штормов и сильных течений. Холодное лето задержало появление грибов и ягод. Судейская коллегия конкурса «Полярный Робинзон-90» пришла к выводу, что дальнейшее пребывание на островах уже не даст новой информации о предприимчивости и жизнестойкости участников, а рискует превратиться в бессмысленную голодовку, и по прошествии девяти дней сняла ребят. И тут выяснилось, что в робинзонаде есть победители, но нет проигравших. Даже тех двоих - Николая Федосеева («Михайло») и Анвара Шабдраимова («Али»), которых, по их вызову, сняли с острова раньше, и тех нельзя было назвать проигравшими. Каждый увозил с необитаемого острова личный приз - духовный опыт противоборства физическому страданию.

Собственно, именно этого и следовало ожидать. Ситуация, в принципе, не новая. С древних времен муки голода (пост) и одиночества (отшельничество) люди всех религий использовали для достижения духовного просветления и познания себя и мира. Психологическая наука тоже многое уяснила, изучая поведение людей в условиях депревации (чрезмерного ограничения) естественных потребностей человека. Но реальные страдания человеку всегда внове. Их нельзя отринуть. Их удается преодолеть только на высшем уровне духовности. Впрочем, и здесь природой положены пределы. Для каждого свои. Болевой порог - дело сугубо индивидуальное. По отрывкам из дневников семнадцатилетних Робинзонов можно, на наш взгляд, со всей очевидностью судить, как встречал и преодолевал испытания каждый из них.

Из дневника Николая Федосеева («Михайло»)

«...Ну вот, ты добился того, чего хотел», - это была моя первая мысль на этой земле.

...За целый день съели лишь несколько листочков морской капусты. Ее можно есть только с чем-то - с маслом, например. Но голью она (капуста) никак не идет. Уж не знаю, как мы заставим себя съесть ее.

...В основном разговор идет о доме, О различных деликатесах, которые готовят наши мамы. Оказывается, у мамы Али коронный торт называется «Медовик», у моей же - «Трехслойный». Представляете - один слой с изюмом, другой с маком, третий с орехами... А если серьезно, то хочется дернуть за колечко ракеты и закончить эксперимент. Отчасти потому, что очень хочется есть, а до моей высадки на остров я как-то не привык себе в чем-то отказывать (по части съестного), но больше, наверное, из-за того, что очень скучно. В нормальной жизни я каждый день читал, ни дня не мог обойтись без книги или газеты, а тут?!

...Очень мучает голод, но еще сильнее давят на психику этот лес, это море, этот прибой. Только здесь, на острове, я понял, что я сугубо городской житель. Мне уже не привыкнуть к этому шелесту листьев на деревьях, к нашему с Али одиночеству. К вечеру позывы желудка стали сильнее советов разума, и мы вскрыли тушенку, Последнюю банку. Боже мой, хочется плакать, когда подумаешь, что я ничего не могу с собой поделать! Сейчас утро, а в обед мы пойдем к условленному месту и включим дымовую шашку... Я думаю, это произошло потому, что, к сожалению, среди нас не нашлось Робинзона. Мы оба были Пятницами (наверно, потому и сдались в пятницу)».

Из дневника Валерия Иванова («Вэл»)

«...Выбрав место для дома, стали заготавливать бревна, и тут выяснилось, что дело это не такое простое, как показалось вначале: через час я сбил руки. Даже поговорить было не с кем: со Штефаном на английском, которым плохо владеем как я, так и он?

...Штефан пошел ставить снасти на рыбу, я остался один. Когда он ушел, у меня в груди как будто защемило. Я почувствовал что-то вроде острой тоски по дому, по родным, по всем людям. Чтобы как-то успокоиться, взялся вытаскивать гвозди из старых досок, и это мне здорово помогло. Я вывел очень важную формулу: «Если не хочешь, чтобы в голову лезли дурные мысли, либо работай, либо спи!»

...На десерт были молодые шишки (мы открыли, что это довольно сочный кисленький продукт). Мидии по вкусу напоминают то ли раков, то ли креветок.

...Вечером мы снова строили избу, вывели ее по пояс, делали все, как на всю жизнь: очень плотно затыкали мхом щели и рубили аккуратно. С этого дня моя хандра несколько поубавилась.

...Когда сегодня мимо нас в двухстах метрах прошел катер, я вдруг ощутил, что мне очень хочется домой, к людям. И когда катер прошел мимо нас, внутри как будто тоненькая ниточка оборвалась.

...С самого утра работа. Ноги прогибаются под весом, который еще две недели назад я мог бы занести куда угодно. Горло быстро пересыхает, руки устают. Частые отдыхи. Мы не ели двое суток, не считая шишек. Но как бы то ни было, дом построен. ...Вскоре птица упала. Охота удалась. О, это мясо! Поджаристое сверху и немного сыроватое внутри - мы ели и не верили. Сегодня мы наелись в первый раз досыта за всю жизнь на острове.

...Придя, застал Штефана за странным занятием: он сидел и рассматривал ракетницу. Не надо было быть слишком умным, чтобы понять, о чем думает компаньон. Я начал убирать мусор, а Штефан лег и о чем-то думал. Глядя на него, я чувствую себя беспокойно. Но все равно, в одиночку мне не выжить.

...На ужин был суп из мидий с жиром, добавленным из банки с тушенкой, и диким луком, который я обнаружил на острове.

...До сих пор не могу поверить, что все закончилось. Каша. Обычная овсянка! Кажется, в жизни не ел ничего вкуснее».

Из дневника Павла Скоморощенкова («Вулкан»)

«...В условиях длительной борьбы за выживание человек в конце концов постепенно превратится в зверя. Со смутным разумом. Им будет командовать не разум, а желудок. Если бы каждый человек смог бы пройти через выживание, он бы понял, что мы слишком далеко оторвались от природы. И чтобы жить на этой земле, мы должны думать не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне, и о том дне, в котором будут жить наши дети. Тогда мы будем жить в гармонии с природой. Выживать путем голодовки - это глупо. Больше двух дней мы теперь голодать не будем. Теперь для меня самое главное не выживание, не показуха жизнеспособности, а мои дневники и мои ощущения.

...К этой робинзонаде мы готовили себя технически, но все наши практические знания оказались ненужными. Это было психологическое испытание. Следует признать, что мы иногда ленились. Теперь я смотрю на мир другими глазами и имею на это право».

Из дневника Даниила Захарова («Дикий»)

«...Настроение ужасное. Слияние с природой не получается. Из рук все валится. Болит, гудит, давит голова. Хочется горячего сладкого чая. И это в первый день пребывания на острове. Я на грани отчаяния, что же будет дальше?

...Неудачная охота на утку. Пришлось довольствоваться ее яйцами.

...В общем все нормально, но часто вспоминаю дом родной, близких и те вещи, которым не придавал значения. Как хорошо, что я попал сюда. Наконец-то пойму, что хотел от меня отец. Как он мудр! Как нежна и любима мать.

...Сегодня опять видел тюленя. Прекрасное животное. Я даже позавидовал. Вот, думаю, там, где я еле-еле концы с концами свожу, он живет и наслаждается».

Из дневника Максима Прокунина («Христос»)

«...Вчера заметил интересную штуку: море шумело, как дорога скоростного движения машин у нас под Серпуховом. Потом показалось, что это не машины, а электрички, которые проходят на скорости навстречу друг другу.

...Мой Робинзон мне не нравится. Съел порцию последних грибов один. Она для двоих и на вечер. Он голоден, съел еще и порцию устриц для обеда.

...Николай говорит, что у него нет сил искать грибы. Когда я звал его с собой, он остался в доме. Говорит, «нэм форцу» (нет сил), ослаб. А ослабленному нужна еда, витамины. Я его не забыл. Принес ему земляники.

...Мы загорали, потом собирали устриц. Мне было хреново. Поговорили с Робинзоном - прошло. Поели травы. Попили чаю. Пел вслух. Оказывается, я знаю очень много несовременных песен. Например, песня «Шаланды, полные кефали». Она мне очень помогла. Когда я ее пел, то представлял все. И мне становилось легче.

...Оторвавшись от цивилизации, я старался слиться с природой, не причиняя ей особого вреда. Этот остров у меня навсегда останется в памяти. И Белое море. Так робинзонить удается не каждому. Такой случай бывает раз в жизни. Я уже вспоминаю остров, его тишину, пейзаж залива и чувствую, что в жизни мне не раз захочется снова оказаться там. В той среде, с теми же ребятами».

Из дневника Романа Грищенко («Никита»)

«...Странно, но, когда мы ели тушенку с Владом, каждый из нас старался брать кусочки поменьше, а ведь мы знаем друг друга второй день.

...Влад до сих пор болеет. Заставил его полоскать горло морской водой. Боже милостивый, не дай ему свалиться с ног. Я хоть и мечтал остаться один, но чувствую, что сил не хватит жить одному.

...Знаю, что Бог есть и душа существует, потому что видел свою душу, общался с ней. Это было не на острове, нет. А месяца за два до отъезда, в органном зале.

...У Влада в кармане лежит полная пачка изюма в шоколаде и полпачки конфет... втихаря от меня ел. Я ему ничего не буду говорить, потому что нам еще долго жить вместе.

...Сегодня я, сам того не желая, стал молиться Богу. Я просил удачи в охоте. Я просил, умолял Бога дать нам всего одну утку. А ведь раньше я смеялся над обрядами древних охотников, над обрядами индейцев, когда они выходили на охоту. Теперь я их понимаю.

...А с Владом у нас дела идут плохо. У меня не хватает терпения. Я не выдерживаю и кричу на него. Понимаю, что так нельзя, но не могу. Ну ничего парень не умеет, даже разрубить полено и то надо показывать.

...Это не тот холод, который мы испытываем на Большой земле. Мерзнут не просто руки, ноги, тело, а мерзнут кости, мерзнут вены, мерзнет все, что внутри тебя. Всепронизывающий холод. И только наполовину спасает костер. Согреваешься же тогда, когда начинаешь двигаться.

...Нервное напряжение сегодня достигло предела, и я выложил Владу все. Все, что про него думаю, знаю и как к этому отношусь. А теперь мы дружненько делаем вид, что ничего не случилось и что все идет как надо.

...Я дремал и вдруг понял, что вся моя прежняя жизнь шла куда-то не туда. В ней были цели. И много. Я стремился быть сильным физически, старался быть добрым, хотя не всегда получалось. Умным, но этого и к старости ни одному не добиться. А тут я понял, что не это главное: ни сила, ни доброта, ни талант. Надо быть просто готовым на все испытания. Я понял, что цена человека определяется его духовными силами. Что именно такие люди способны делать для людей добро. И вот именно в этом я не пытался себя развить. А ведь надо. Из всех средств, которые я знаю, только учение Иисуса Христа, по-моему, может помочь. Наверное, что-то есть и в восточных учениях, но с ними я уж совсем незнаком.

...Сегодня открыли тушенку. Разделив ее на две части, мы с Владом невольно разошлись в разные стороны.

...Заготовили целую кучу дров на ночь (надоело мерзнуть) и стали собирать мидий. Собираем, значит, а тут лодки причалили, судьи приехали. Конец нашим приключениям. Вот, черт, столько дров наготовили, завтрак - и на тебе...»

Дневники Робинзонов вполне откровенны. И все-таки хотелось бы предупредить читателя, что не следует понимать события робинзонады однозначно. За ними нередко стоят переживания, которые остались тайной для самих Робинзонов. И психологический анализ текстов показывает, сколь сильные дополнительные стрессы вносила в робинзонаду психологическая стихия юношеского возраста. В одном из дневников встречается весьма любопытное описание сновидения: «Выспался плохо. Сон был довольно странный. Я и трое моих друзей у железной дороги. Мы играем: я убегаю, они догоняют. Я спрятался в какой-то сарай. Тут прибегает мой отец (это был он) в виде Николая Коровина (каратист из телепередачи «До 16 и старше...») в очках, которые мой отец вообще не носит, с кинокамерой в руке, сделанной внешне под магнитофон, покрытый драпом». Здесь все символично. И символы эти многослойны. Но их структура, смутная и запутанная на первый взгляд, вполне проницаема для методов глубинной психологии. С такой точки зрения тревожные игры у железной дороги - не путешествие и даже не робинзонада, а столь важный в юношеском возрасте поиск себя, своей сути, собственной идентичности. А телекамера - это глаз другого, подглядывающий за подростком, узнающий о нем все раньше его самого. Отсюда чувство страха. И отсюда же удивительное сращение образа тележурналиста с образом отца, который в психоаналитической традиции истолковывается как моральный закон, судия, обладающий правом наказания. Потому столь значима деталь - очки, которых никогда не носил реальный отец, но которые так похожи на объективы телекамеры...

Глубокая, трудная и не всегда осознаваемая работа совершалась в ребятах на необитаемых островах. И многое должно остаться с ними навсегда, стать их духовной собственностью. Прошло еще слишком мало времени, чтобы это семя проросло и дало цвет. Но все же...

Через два с половиной месяца после экспедиции Робинзоны, собравшиеся в Москве, снова выполняли психологические тесты. Самооценка ребят стала иной. Одни укрепились в своих установках. («После острова я понял, что надо не выживать, а вживаться в природу».) Другие смогли решить болезненные психологические проблемы. («Если теперь про меня будут говорить, что я чокнутый и тому подобное, то мне это уже как-то по фигу. Я перестал принимать к сердцу то, что обо мне говорят».) Третьи почувствовали необходимость перемен. («Дня через два после приезда вдруг ощутил такую пустоту, такую бессмысленность своего прежнего существования...») Когда-то в лагере Робинзонов один конкурсант, студент и кандидат в мастера спорта по борьбе, выделялся уверенностью, напористым стремлением к победе в любом состязании с любым соперником и жесткой манерой оказания в помощи более слабым участникам. «В нем борются комплекс старшего брата и комплекс старшего сержанта», - сказал один из судей, рекомендуя его к высадке на необитаемый остров. Теперь этот «крутой парень» сказал в беседе с психологом: «Я четко увидел, как был не прав в общении с людьми, что был не прав в своих самооценках. Я не хочу конкретизировать свои выводы. Я не хочу, чтобы об этом раньше времени знали». А на вопрос анкеты: каких качеств не хватает тебе в жизни? - он ответил: «Мягкости в общении с людьми».

Так или иначе нравственное воздействие робинзонады коснулось каждого. Но не будем спешить с прогнозами. Пусть дело идет своим чередом. Ребята решили не терять связи друг с другом и организовали «Открытый клуб Робинзонов», чтобы объединиться со всеми, кто захочет и сможет так «робинзонить», как удалось это им летом 1990 года. Первым капитаном своего клуба они избрали Романа Грищенко («Никита») из города Бендеры, который учится сейчас в Московском техническом университете имени Н. Э. Баумана. Что было - видели, что будет - увидим.



Источник www.vokrugsveta.ru






Важный вопрос, который следует разрешить "на практике": можно ли быть счастливым и одиноким?


— Что тебе нравится?
— Одиночество.
— Почему?
— Потому что одиночество не осуждает.


Идеальное одиночество и покой — лучшее, что способен подарить людям единственный спутник Земли.


С собой надо разговаривать в одиночестве!


Самое жестокое одиночество — это одиночество сердца.


В одиночестве человек часто чувствует себя менее одиноким.


Каждый человек должен учиться с детства находиться одному. Это не значит, быть одиноким. Это значит — не скучать с самим собой.


Когда ты будешь ценить то, что у тебя есть, а не жить в поиске идеалов, тогда ты по-настоящему станешь счастливым.


Всюду, где можно жить, можно жить хорошо.


Я всегда считал, что единственное путешествие, которое действительно стоило совершить, это путешествие за пределы самого себя.


Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал,ты берёшь с собой себя.